Блог ASANTE

Альберт Могинов: спрос на искусство за полтора года был убит

Мы встретились с Альбертом Могиновым в офисе его театра, расположенном на тихой улице в центре Москвы. Современный театр антрепризы сейчас работает, его спектакли все так же собирают зрителей и даже гастролируют. 
Мне удалось узнать, как функционирует СТА в кризисное время и поговорить с Альбертом Рафисовичем о молодых зрителях, Пушкинской карте, дресс-коде и выборе пьес для постановки. 

— Сколько у вас было действующих спектаклей до момента ухода на карантин?
— Восемнадцать.
— А сейчас?
— Десять. Что-то продается лучше, что-то хуже, что-то я ставлю ежемесячно, а что-то раз в два месяца.
— У вас изменились методы продаж?
— Конечно. Начнем с того, что значительно упали сами объемы продаж и спрос на поход в театр. Соответственно теперь для того, чтобы продать каждый билет, приходится затрачивать значительно большее количество времени, сил и денег, чем до пандемии. То есть до пандемии каких-то необычных шагов и креативных элементов продвижения мы не использовали. Существует репутация моего театра и моих спектаклей. Грубо говоря, они продавались успешно и необходимости в новых методах работы не возникало. Сейчас приходится задействовать весь спектр механизмов продвижения: идет агрессивная таргетированная и контекстная реклама, реклама на сайтах партнеров и так далее. Реклама стала намного более затратна, а экономический выхлоп от нее значительно ниже за счет того, что, во-первых, доступны только 50% зала. а во-вторых, пандемия зрителей от театра оттолкнула. Особенно эти, скажем так, антитеатральные ролики с выводом людей из зала, со скандалами по поводу запретительных мер, приходом Роспотребнадзора на площадки... Все это людей отпугивает. Поэтому спрос на театральное искусство за полтора года упал в разы. 
Две трети наших зрителей, которые посещали театр до пандемии, сейчас выжидают. Они по-прежнему любят театр, но они не хотят туда идти по той или иной причине. Кого-то напугали, кого-то беспокоит система qr-кодов, которая была якобы введена, а потом отменена, кого-то пугает возможность заразиться. Кому-то просто не хочется идти в заведомо непонятные и неудобные условия. Люди не понимают, что их ждет на входе в театр. Одно дело, если просто проверят температуру, а если начнут проверять маски, qr-коды...? 
— Российский театр переживал что-то подобное раньше? Когда зрителей от него как волной сносило
— Да, переживал. В начале 90-х годов, когда люди реально думали о хлебе насущном, не побоюсь сказать. Естественно, в этой ситуации им было не до искусства. Фактически, 90-е годы это глобальный провал по репертуару, по новым нестандартным ходам в театральном искусстве. Это было замороженное, замершее и убитое время. Поэтому да, такая ситуация была, но тогда она определялась общей ситуацией в стране, а сейчас у нас ситуация, если верить СМИ, даже лучше, чем до пандемии. В театры, правда, народ при этом не пошел и реально складывается ощущение, что кому-то это нужно. Театральную отрасль убивают. На протяжении полутора лет, как бы Министерство культуры не говорило о том, что огромное количество миллионов выделено на поддержание театров, ни я, ни мои коллеги или конкуренты не получили ни копейки. Репертуарные театры получили хорошую поддержку и за это можно быть благодарными: в связи с тем, что было скорректировано госсзадание, они смогли получить финансирование в полном объеме. Но нас, к сожалению, это не коснулось.
— Чем опасно исчезновение антрепризных театров?
— Я считаю, что в этом случае театральное искусство ожидает некий период стагнации. Репертуарные театры, с одной стороны, имеют собственную труппу, а антрепризы могут показать зрителю того актера, которого он хочет. Второй момент касается репертуара: в государственных театрах репертуар сложился и от видения худрука зависит развит дальнейшее развитие. Антреприза позволяет расширить эти рамки и делать совершенно нестандартные и необычные постановки. Когда я брался за спектакль «Мизери» по Стивену Кингу, меня отговаривали коллеги и руководители репертуарных театров. Все в один голос говорили «Триллер? На сцене? Да еще и Кинга, умудрившись сохранить его атмосферу? Невозможно! Да и зритель не пойдет». Я рискнул. Зритель пошел, все получилось и любители Кинга в интернете пишут восторженные отзывы, потому что это первый спектакль, который полностью сохраняет атмосферу написанного Стивеном Кингом. Кроме этого, вы знаете, что существует программа «Большие гастроли», которая позволяет репертуарным театрам выезжать в регионы России. Но составители этой программы забыли, что помимо областных центров и городов-миллионников существует огромное количество небольших городков, где зритель так же любит театр, так же хочет увидеть известных актеров, но сам репертуарный театр туда выехать не может в силу дороговизны, а «Большие гастроли» не предусматривают поездок в маленькие города. Нишу наполнения этих городов культурным содержанием, по сути, выполняют антрепризные компании.
«Игроки» — спектакль Современного театра антрепризы
— За счет чего вы держитесь?
— На голом энтузазизме. Шучу. Существует ряд факторов, которые позволяют держаться на плаву. Могу сказать честно: мы не зарабатываем. Мы просто выживаем, существуем, чтобы сохранить спектакли и интерес зрителя к ним. Наверное, в первую очередь, получается продолжить работу за счет снижения издержек. Многие площадки пошли нам на встречу в плане аренды, многие актеры пошли на снижение гонораров, внутри компании издержки тоже были сокращены по максимуму.
— На чем еще можно сэкономить в театре?
— Я когда создавал свой театр, у меня была некая планка, ниже которой я не опускался, не опускаюсь и не планирую опускаться. Она заключается в том, что зритель не должен чувствовать разницу между антрепризным театром и репертуарным. Поэтому у меня всегда богатые, красивые, функциональные декорации, поэтому у меня роскошные костюмы, поэтому у меня литературный материал, который идет так же на сцене репертуарных театров. За счет всего этого зритель понимает, что он попал в театр. Я не хочу говорить про те антрепризы, благодаря которым «антреприза» стало ругательным словом. Там, где играют в тренировочных костюмах на двух табуретках и одной занавеске. У них, наверное, затраты минимальные и для них, наверное, сейчас самое благое время.
— Они еще живы?
— Они процветают.
— Ну ведь зрители уже перестали морщиться от слова «антреприза». Или вам все-таки приходиться объяснять что-то людям?
— Мне, Леониду Роберману, Ильшану Мамедову и Леониду Трушкину уже, наверное, не приходится. У нас единое понимание того, как должен существовать театр, наши спектакли соответствуют уровню хороших репертуарных театров. Но наверное да, зритель повернулся лицом к антрепризе и уже не воспринимает это как нечто низкосортное и дешевое.
— Может ли дружить бизнес и театр? Возможна ли продуктовая интеграция в спектакль?
— В свое время, в начале 2000-х годов огромное количество меценатов помогало театру. Помогали и государственным, и антрепризным. В тот момент все мы, конечно же, пытались привлечь каких-то спонсоров путем рекламы их продукции во время спектакля. У меня был такой опыт, но разовый. В течение одного спектакля, не буду говорить какого, речь все время шла о коньяке Мартель. И коньяк Мартель присутствовал постоянно на столе, потому что основное действие происходило за столом, это было застолье, которое привело к различным последствиям по ходу действия. Могу сказать так: потенциальных спонсоров и рекламодателей не устраивает объем охвата аудитории. Для серьезных компаний объем театрального зала слишком мал, а на несерьезные не стоит размениваться. Второй момент — к сожалению, наше государство финансирование культурных проектов ни коим образом не поощряет. Шел разговор о том, что если люди вкладывают деньги в искусство и культуру, то, соответственно, ровно на эту же сумму засчитывают налоги. Если бы этот закон прошел, то, я думаю, наша культура и наше искусство получило бы громаднейший толчок для дальнейшего развития. Но этого не произошло и поэтому люди, которые имеют деньги, не имеют желания. У бизнеса нет стимула дружить с театром.
— Как вы начинали строить бренд своего театра? Что изначально было в позиционированни и чего не было?
— Когда я строил этот бизнес и этот бренд, я определил для себя что я хочу. То, о чем я раньше сказал, ту планочку, ниже которой я не опущусь. Под эту планочку, соответственно, подбирался репертуар, актеры, режиссеры, которые должны были ей соответствовать. Дальше использовались стандартные по тому времени рекламные и маркетинговые ходы. Я изначально издатель, кандидат экономических наук, десять лет руководил одной из крупнейших государственных типографий «Детская книга» на Сущевском валу. Поэтому продвижение продукта, книги или спектакля, для меня было знакомо. В то время очень хорошо работала наружка, на нее был сделан акцент. Это касается и билбордов, и рекламы на кассах и рекламы в метро. Плюс тогда был распространен бартер, в силу которого за билеты можно было очень хорошо использовать радиостанции, а зачастую даже телевидение.
— В какой момент наружная реклама перестала работать для театра? Или она все еще жива?
— Нет, она совершенно не работает. Для театра она стала, скорее, имиджевым, чем рабочим инструментом. Думаю, такая ситуация сложилась с момента развития интернета. Одно заместило другое. Если наружная реклама помогала установить визуальный контакт с людьми, которые не имели возможности где-то еще это увидеть, то появление интернета позволило каждому увидеть то, что он хочет.
— Нужна ли театру молодая аудитория на самом деле?
— Я считаю, что каждому возрасту свойственен свой вид искусства. Поэтому можно говорить что угодно о привлечении молодежи в театр. У меня есть спектакли «Игроки», там практически все топовые молодые актеры из самых топовых сериалов, которые потенциально смотрит молодежь. Нет, молодым не интересно. Есть молодежь, которая идет в театр на любимого актера, но как показывает эксперимент с Пушкинской картой — первые билеты были куплены на концерты современных музыкальных исполнителей. Это то, что сейчас интересно. К театру нужно прийти. Культура похода в театр, к сожалению, из-за 90-х годов, про которые мы говорили, оказалась в большой яме, поэтому наш основной зрителей сейчас из категории 40+. Или они пришли к тому, что хотят видеть игру актеров на сцене живьем, или их с советского детства приучили родители ходить в театр. Что будет с остальными? Надеюсь, на каком-то этапе взросления они в театр попадут, кому-то понравится и кто-то продолжит ходить. Основная задача как для государственных театров, так и для нас, независимых продюсеров, сделать, чтобы поход в театр стал событием, чтобы это стало модно и популярно, как раньше. Люди наряжались, приводили себя в порядок, надевали красивые вещи, украшения. Сам поход превращался в процесс: нужно было купить программку, выпить бокал шампанского с бутербродиком, после этого посмотреть спектакль и обсудить его. Сейчас этого нет, на текущий момент поход в театр — это не событие, люди приходят в рваных джинсах и растянутых майках. Культура похода в театр ушла и ее нужно заново воспитывать.
— Нужно ли?
— Спорный вопрос. Но однозначно сейчас этой культуры нет, как нет и модности, событийности похода в театр. За исключением, утрированно, Боякова, Богомолова и т д. Но это хайп, это за уши притянутый интерес к театру за счет персон или скандала.
— Но не кажется ли вам, что поход в театр в джинсах — это, наоборот, приближение себя к театру, восприятие его как естественной части досуга?
— Тогда нужно определиться с тем, как мы позиционируем театр. Сейчас театр не позиционируется никак.
«Счастье у каждого свое» — спектакль Современного театра антрепризы
— А как бы вы хотели?
— Я бы хотел видеть полные залы. Мне, по большому счету, без разницы, придут в кедах или на шпильках. С точки зрения эстета, для которого театр — это храм, мне хотелось бы увидеть там дам в мехах и брилиантах.
— Но ведь это усложняет путь к театру
— Усложняет. Но антреприза в этом плане более демократична. Она дает возможность зрителю любого социального уровня и дохода все равно пойти в театр.
— Разве билеты на антрепризные спектакли не дороже, чем в государственный театр?
— По-разному. Другое дело, что количество недорогих билетов может быть меньше, чем в репертуарных театрах, за счет того, что их финансирует государство, а здесь я финансирую из собственного кармана. Но в любом случае у нас есть квота для каждой социальной группы, пусть и небольшая.
— Когда вы говорите, что люди перестали воспринимать театр как праздник — это касается всей России или только Москвы?
— Я говорил про Москву. В городах с населением от 50 до 200 тысяч человек театр все еще является событием. Потому что там, зачастую, еще стоит выбор — купить продуктов на неделю или два билета на спектакль. И они выбирают второе. Почему? Потому что они, возможно, раз в жизни имеют возможность увидеть живьем любимого актера.
— В Москве цена билета в театр доходит до 30 000. Может, на ваш взгляд, билет столько стоить?
— Нет, конечно.
— Чем можно попробовать оправдать такую цифру?
— Модностью и жадностью. Модностью в извращенном понятии, о котором мы говорили ранее.
— Вам не кажется, что именно эта высокая цена создает спрос и хайп, в какой-то степени?
— Думаю, что нет. По крайней мере в том сегменте, в котором работаем мы, это не работает. Потому что это: а) отпугнет потенциального зрителя, б) мы работаем почти как репертуарный театр и показываем спектакли ежемесячно. Мы работаем в долгую, наши спектакли живут по десять лет именно за счет сбалансированной ценовой политики.
— Когда и как мы выйдем из кризиса?
— Я думаю, что самым первым шагом должна быть отмена ограничения походов в театр. После того, как это случится, я думаю, еще год или полтора мы будем потихонечку зрителя опять приучать ходить в театр. За два-три года до пандемии у нас не было проблем с заполняемостью залов, мы нашли своего зрителя. Пандемия свела все наши усилия насмарку.
— Каких спектаклей вам сейчас не хватает? Что поставите после пандемии?
— У меня огромное количество наработок. Если бы не карантин, мы точно могли бы сделать еще несколько успешных проектов на стыке разных жанров. Для антрепризы это было бы ноу-хау, я постоянно креативлю в этом смысле.
— Вы работаете с современной драматургией?
— Конечно. Есть у меня и лучшие зарубежные драматурги и российские современные авторы. Спектр широкий. Так как я изначально издатель, я литературный материал выбираю сам.
— Где вы ищете драматургов?
— Читаю, читаю и читаю. Общаюсь с авторами и литературными агентами. У нас хорошее взаимодействие с Независимым театральным проектом, который сейчас, наверное, самая сильная букинговая компания по западным авторам. Они предоставляют мне много материала. Поиск — это серьезная и глубокая работа. Некоторые из пьес, идущих у меня, раньше не ставились. Вот, например, моя последняя премьера, «Счастье у каждого свое» — это первая пьеса, написанная Островским. Будучи начинающим писателем, он скопировал ее с французских водевилей, адаптировал под Россию и сделал своей пьесой с названием «Добрый барин». Вроде бы Островский, которого все ставят, а это не ставил никто. Еще у меня готовится премьера спектакля «Снежный вальс» по пьесе современного английского драматурга Питера Куилтера. Эту его пьесу тоже никто в России не ставил.
— Это является частью позиционирования вашего театра?
— Нет, наверное, нет. Не уверен, что эти зерна попадут на благодатную почву. В большинстве случаев зрителю хватает загрузки мозгов в обычной жизни, поэтому в театр они ходят отдохнуть. Если им понравится, они порекомендуют знакомым, а если нет, то им без разницы, первая это пьеса Островского или пятидесятая.
— Есть выражение «разговоры у кулера». Может быть это питало бы их? Одно дело сказать «я сходил в театр и ничего не понял», а другое «я сходил и посмотрел первую пьесу Островского».
— Я задумаюсь об этом.
Made on
Tilda